Неточные совпадения
Доктор посмотрел на меня и сказал торжественно,
положив мне руку на сердце...
—
Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли
положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова, — и хорошенько!
Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза,
положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.
Доктор отнял ее руки, осторожно
положил ее на подушку и накрыл с плечами. Она покорно легла навзничь и смотрела пред собой сияющим взглядом.
— А ты
полагал, у меня вода в жилах? Но мне это кровопускание даже полезно. Не правда ли,
доктор? Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров. Вот так; прекрасно. Трогай, кучер.
— Держите ее, что вы? — закричала мать Клима,
доктор тяжело отклеился от стены, поднял жену,
положил на постель, а сам сел на ноги ее, сказав кому-то...
Полагаю, что имею право догадываться почему: уже неделю как расстроенный в своем здоровье, сам признавшийся
доктору и близким своим, что видит видения, что встречает уже умерших людей; накануне белой горячки, которая сегодня именно и поразила его, он, внезапно узнав о кончине Смердякова, вдруг составляет себе следующее рассуждение: «Человек мертв, на него сказать можно, а брата спасу.
Однажды у него заболела жена. Он позвал
доктора и спросил, чем ее лечить.
Доктор велел сделать ей суп из лягушек. Гальвани велел наловить съедобных лягушек. Ему наловили, убили их и
положили к нему на стол.
Положим, что она рябовата и немного косит, — ну, да
доктору с женина лица не воду пить.
На другой же день пришлось отправить в богоугодное заведение — в сумасшедший дом — несчастную Пашку, которая окончательно впала в слабоумие.
Доктора сказали, что никакой нет надежды на то, чтобы она когда-нибудь поправилась. И в самом деле, она, как ее
положили в больнице на полу, на соломенный матрац, так и не вставала с него до самой смерти, все более и более погружаясь в черную, бездонную пропасть тихого слабоумия, но умерла она только через полгода от пролежней и заражения крови.
Какой разительный контраст, если сравнить судьбу автора"Тристана"и"Парсиваля"с жалким концом музыкального создателя"Бориса Годунова"и"Хованщины". Умереть на солдатской койке военного госпиталя, да и то благодаря доброте
доктора, который
положил его, выдав за денщика.
— Оставь, оставь образ, Андрей Петрович, оставь,
положи! — вскочила Татьяна Павловна, — разденься и ляг. Аркадий, за
доктором!
Отбирая бумаги, которые намеревался взять с собою, Розанов вынул из стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и, вздохнув,
положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то литографированный листок, но
доктор, пробежав его, поморщился, разорвал бумажку в клочки и с негодованием бросил эти кусочки в печку.
— А вы как
полагаете, господин
доктор?
Доктор сел на его место, внимательно осмотрел камень, стер губкой, намазал его, потом
положил листок и тиснул.
Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до ушей: в ней говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на
доктора, стоя у притолоки. Она очень любила и самого его и его рассказы. Да Лиза,
положив на ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику.
И
доктор,
положив под голову несколько книг «О приходе и расходе хлеба снопами и зерном», лег на стол и закрылся своим полушубком.
— Хотите, я вас провожу до околицы? — спросила Лиза,
кладя свою ручку в протянутую ей руку
доктора.
Лакей раздел и уложил
доктора в кровать. Полинька велела никого не пускать сюда и говорить, что Розанов уехал. Потом она сняла шляпу, бурнус и калоши, разорвала полотенце и, сделав компресс,
положила его на голову больного.
Гловацкая встала,
положила на стол ручник, которым вытирала чашки, и сделала два шага к двери, но
доктор остановил ее.
После речи Батенева устроилось путешествие, причем снова была пропета песнь: «Отец духов, творец вселенной!», и шли в таком порядке: собиратели милостыни (Антип Ильич и Аггей Никитич) с жезлами в руках; обрядоначальник (
доктор Сверстов) с мечом; секретарь (gnadige Frau) с актами; оба надзирателя со свечами; мастер стула тоже со свечой. По окончании шествия обрядоначальник
положил знак умершего на пьедестал, а великий мастер сказал...
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали от прочих на диване, идущем по трем стенам; отставной
доктор Сливцов, выгнанный из службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который, получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он
полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться от m-lle Блохи по трактирам.
Положив в карман этот документ и поехав домой, Сверстов с восторгом помышлял, как он через короткое время докажет, что Тулузов не Тулузов, а некто другой, и как того посадят за это в тюрьму, где успеют уличить его, что он убийца бедного мальчика. Несмотря на свои седые волосы,
доктор, видно, мало еще знал свою страну и существующие в ней порядки.
— Но, ангел мой, не расстраивай себя! — залепетала над ним дама в голубом капоте. — Ты хочешь погладить собачку? Ну хорошо, хорошо, моя радость, сейчас.
Доктор, как вы
полагаете, можно Трилли погладить эту собаку?
На сундук поставили чернильницу и
положили лоскуток бумаги и требовали, чтобы
доктор написал имена «подписавшихся на холеру».
Доктор сперва отвечал, что не знает ни о какой подписке, что холера распространилась по всей Европе и, идя полосою, оставляет за собою заразительный воздух, для очищения которого хлорная известь самое лучшее средство.
— Больны… как только мы получили известие о прибытии вашего сиятельства, с того дня и занедужилось ей… жар, озноб, бред… Господин
доктор два раза на дню посещает… а какая болезнь, ума не приложит… надо
полагать, что простудилась… — объяснил помощник управляющего, видимо, повторяя заученный урок.
Когда известная особа любила сначала Постена, полюбила потом вас… ну, я думала, что в том она ошиблась и что вами ей не увлечься было трудно, но я все-таки всегда ей говорила: «Клеопаша, это последняя любовь, которую я тебе прощаю!» — и,
положим, вы изменили ей, ну, умри тогда, умри, по крайней мере, для света, но мы еще, напротив, жить хотим… у нас сейчас явился
доктор, и мне всегда давали такой тон, что это будто бы возбудит вашу ревность; но вот наконец вы уехали, возбуждать ревность стало не в ком, а
доктор все тут и оказывается, что давно уж был такой же amant [любовник (франц.).] ее, как и вы.
Молодой
доктор не отвечал и молча продолжал свои наблюдения. Наконец он
положил офтальмоскоп, и в комнате раздался его уверенный, спокойный голос...
Доктор осторожно
положил руку Егора на колени ему, встал со стула и, задумчиво дергая бороду, начал щупать пальцами отеки на лице больного.
— Я знаю причину, почему
доктор изменяет нам, — заявил Сарматов, находившийся в самом игривом настроении духа. — Выражаясь фигурально, на его уста
положила печать молчания маленькая ручка прекрасной юной волшебницы.
Меня отвели в другую комнату,
положили на стол,
доктор вытаскивал занозы приятно холодными щипчиками и балагурил...
Матери очень многих девиц, поставленных гораздо лучше, чем дочь
доктора Гриневича, и гораздо положительнее ее обеспеченных, не пренебрегли бы таким женихом, как Висленев, а Сашеньке Гриневич партия с Висленевым, по всеобщему приговору, была просто
клад, за который эта девушка должна была держаться крепче.
— Да,
полагаю… Шпион или
доктор, к которому
положили меня на испытание, — это все равно.
— Странная фантазия! — усмехнулся
доктор. — Значит, вы
полагаете, что я шпион?
— Так долго ли было до греха,
доктор? — продолжал капитан. — И у нас по борту прошло судно… Помните, Степан Ильич? Если бы мы не услышали вовремя колокола… какая-нибудь минута разницы, не успей мы крикнуть рулевым
положить руль на борт, было бы столкновение… Правила предписывают в таком тумане идти самым тихим ходом… А я между тем шел самым полным… Как видите, полный состав преступления с известной точки зрения.
— Что это такое? Прошу вас не рассуждать, товарищ
доктор. Вас никто не спрашивает! Поднимите его,
положите в мажару! — приказал он болгарам.
Положим, петербургский летний сезон не представляет особой приманки для столичных виверов и представителей золотой молодежи, которые в большинстве покидают на это время берега красавицы-Невы, но душный и пыльный Киев мог быть тоже привлекательным и казаться чуть ли не раем только влюбленному
доктору Караулову.
— «Так!» — думаю я. Приходит
доктор и две дамы — одна очень красивая, блондинка, очевидно — венецианка, другая — не помню ее. Осматривают мой ушиб, конечно — пустяки,
положили мне компресс и ушли.
На другой день поутру дети, проснувшись, увидели Алешу, лежащего на полу без памяти. Его подняли,
положили в постель и послали за
доктором, который объявил, что у него сильная горячка.
Тем не. менее через Елизавету Николаевну и горничных я знал обо всем, что происходило наверху: как ежедневно приезжал туда
доктор, как поставил за уши ребенку двенадцать пиявок и
положил на голову пузырь со льдом.
Помню, как однажды
доктор Вейнрейх, войдя в гостиную,
положил перед матерью захваченный с почты последний номер «Московских Ведомостей», прибавив: «Здесь прекрасное стихотворение Жуковского на смерть императрицы Марии Феодоровны». И она стала читать...
Она сказала, что
доктора можно заставить жениться на Клеопатре, — стоит только припугнуть его, и если хорошо написать прошение, то архиерей расторгнет его первый брак; что хорошо бы потихоньку от жены Дубечню продать, а деньги
положить в банк на мое имя; что если бы я и сестра поклонились отцу в ноги и попросили хорошенько, то, быть может, он простил бы нас; что надо бы отслужить молебен царице небесной…
Она немедленно уехала к Бенису и часа через два опять приехала ко мне с блистающим радостью лицом:
доктора прямо от меня отправились в совет гимназии, где подписали общее свидетельство, в котором было сказано, что «совершенно соглашаясь с мнением г-на
доктора Бениса, они считают необходимым возвратить казенного воспитанника Аксакова на попечение родителей в деревню; а к прописанному для больного декокту
полагают нелишним прибавить такие-то медикаменты и предписать впоследствии крепительные холодные ванны».
За ним шли его секунданты, два очень молодых офицера одинакового роста, Бойко и Говоровскнй, в белых кителях, и тощий, нелюдимый
доктор Устимович, который в одной руке нес узел с чем-то, а другую заложил назад; по обыкновению, вдоль спины у него была вытянута трость.
Положив узел на землю и ни с кем не здороваясь, он отправил и другую руку за спину и зашагал по поляне.
— Зачем его в больницу
класть, когда вы домашним
доктором наняты? — продолжал допекать Елпидифора Мартыныча князь.
Доктора не было дома. Здесь она, по согласию со слугою его или человеком, — как называют еще наших слуг и как, по словам Тьерри, называли Норманы своих невольников —
положила в кабинете карточку, служившую квитанцией в получении денег, не без наказа, чтобы она хранилась как зеница ока и была тотчас указана господину по возвращении его домой.
— Потому-то все
доктора, не добившись от меня причины,
полагали у Ирены Владимировны — так зовут больную, — вставил князь, — не могли определить болезни, а прозорливый Шарко, угадывая, что эта причина непременно лежит в моральном потрясении, рекомендовал обратиться к вам.
В зале тем временем обряжали и
клали покойницу на стол. Часов в двенадцать приехал
доктор. Бегушев вышел к нему.
— Ты меня не понимаешь! — сказала она и, еще более пододвинувшись к
доктору,
положила ему руки и голову на плечо. — Я готова быть твоей женой, но я боюсь тебя!
К Домне Осиповне Перехватов попал в домашние врачи тоже довольно непонятным образом: она послала дворника за своим обычным старым
доктором, и дворник, сказав, что того
доктора не застал, пригласил к ней Перехватова, кучер которого, как оказалось впоследствии, был большой приятель этому дворнику. Домна Осиповна, впрочем, рада была такой замене. Перехватов ей очень понравился своею наружностью и тем, что говорил несколько витиевато, а она любила это свойство в людях и
полагала, что сама не без красноречия!